НЕБРИТЫЕ СТИХИ 

               

1. Критик и я

"Ты не поэт, зазнавшийся ублюдок.
Cо слезами о тебе никто не вспомнит.
Твои стишочки - шлаковая груда.
Ворошить такую нелегко мне.

 

Разбирая сложенный небрежно стих,
устали мы повсюду видеть: "Я да я..."
Что ты хочешь людям донести,
бездарно рифмы с ритмами доя?

Вы все призванием кичитесь,
обывателей преследуя отпетых.
Из вас любой - непобедимый витязь.
А кому нужны вы, словно логопеды?

Кому нужна потрёпанная лирика?
То хнычете, то мечете вы молнии...
Спокойно пребывайте в мире, как
другие, раболепием исполнены.

Добытчики нерукотворной славы -
ради позолоты не жалеете вы крови,
ибо к славе путь - кровавый,
и чем славней он, тем суровей.

Здравомыслящих вы утомили
унынием, развратом и гордыней.
За звучание предательских фамилий
не зря вас отводили к гильотине...

Я стыжусь, открыв дурные книги,
как будто, дверь ища, вошёл не в ту.
В них рыданья о сбежавшей Эвридике,
которой ни один из вас не вдул.

Когда является роскошная весна,
вы все щебечете о ней наперебой
и готовы балагурить допоздна,
не покидая винных погребов.

Веря, что дана вам тайная свобода,
без умолку горланили вы сотни лет
и будете горланить год за годом:
"Мне всё можно: я - поэт!"

Был один нормальный, начертав:
"Молчи, скрывайся и таи..." Однако,
он до вас не дошептался ни черта.
Посажу таких, как ты, я на́ кол

закалённых в истине статей.
Заместо нудного, привычного: "Ну, да...
Преображаются слова сиянием идей..." -
по самолюбию держи удар

и пойми, завравшийся мальчишка:
всем плевать на вдохновенные стихи.
Люди заняты собою слишком.
Им - побольше фразочек лихих,

да выслушивать мои остроты
над тобою - необтёсанным смутьяном.
Протрезвей, родной, и поработай.
Хватит шляться пьяным

и распевать замызганные темы
для развлечения безмозглых толп,
ведь в газетной утомились суете мы
от мелькания беззвучных стоп.

Короче, выброси перо павлинье,
оскорбленье нанеси болтливой музе
и голос скрой в глухой долине,
а иначе дружно отмутузим".

Я отвечу: "Вы, конечно, правы.
Глупые писанья - пепел залежалый.
В речи смысл, безусловно, здравый.
Я забуду про перо, пожалуй.

Буду тихо тренькать на гитаре
для своих друзей, в ответ молчащих.
Я лишён воображенья и бездарен,
но меня зверьё обидит в чаще".


2. Стихотворный нерест

                   Я - последний лосось!

Не последний вы, голубушка, лосось.
Нет разумного предела вашему числу.
Видимо, любовное мечтанье не сбылось.
Вот нам и терзаете медвежий слух.

В печёнках - стихотворный нерест.
Несъедобно рыбье мясо розовых стихов.
Ваш удел - барахтаться, рифмуя ересь.
Богатым вышел бы у критиков улов.

Впрочем, и они мечтают лишь во сне
о том, как пропадёт лосось последний.
Недоумевал читатель строгий и краснел,
вкушая строки, острые, как сплетни.

Вот бы вы молчали, словно рыбы.
Не читая от весны страдающих лососей,
остальные отдохнуть тогда смогли бы,
но таких, как вы, полно и в прозе.


3. Издевательство

Не буду издеваться над сонетом,
заключавшим страсть Петрарки,
Алигьери и Шекспира... Мне-то
не превзойти их мыслей ярких.

В форме строгой мне помарки
не избежать, бубня при этом
о тихих, трепетных и жарких
грёзах по любимой до рассвета.

Скучноваты прелести Лауры,
смуглой леди или юной Беатриче.
Не понять мне, критик хмурый,
их бессмертного величья.

Что ж... Тогда спою о потаскухах,
но и так мне докучает скука.


4. Бесприютная царица

Алчная, коварная торговка,
дай же поцелуем насладиться,
заключив тебя в объятья ловко.
Подчинись же мне, царица!

Озари лицо насмешкой,
пожимая нежными плечами,
и целуй! Целуй же и не мешкай!
От души отпрянули печали.

Глаз не прячь бесстыжих.
Ты, блудница, многих целовала.
Я любуюсь белизной лодыжек,
но бродяге страсти мало.

Твоему привычному обличью
я не верю безрассудно, слепо.
Верю только в голос необычный,
как другие - в отзвук неба.

Заключён твой дух в сосуд,
изваянью уподобленный богини,
но старухи приговор произнесут -
и тебя очарование покинет.


5. Сажа

Пей спирт, поэт. Пей с нами.
Нечего о вечном рассуждать.
Твои стихи уничтожает пламя.
Какая в них тогда нужда?

Толка нет в словесной саже.
И так от боли сердце сожжено.
Лучше слушай, что мы скажем:
пей, не думая об истине, вино.


6. Босоногая

Босоногая богиня светится в толпе,
напомнив нам о беззаботных звёздах.
Неведом грешный путь её стопе.
Оживлён благоуханьем воздух.

Драгоценный смысл речи ослепителен.
Немыслимы её движенья и священны.
Дева - из недосягаемой обители,
которую лазурные сокрыли стены.

Изумлённый, завороженный... я замер,
воображая необъятный, знойный образ.
Он до сих пор перед глазами -
и доносится жемчужный голос.


7. Неповторимая

Впервые я бессилен...
Бессилен заключить в сосуд
из откровений в витьеватом стиле
твою неповторимую красу.

Ни на кого ты не похожа
и в тот же миг похожа ты на всех
прошедших мимо нас прохожих:
ты - ангел, знающий про грех.


8. Под звёздным небом

Чем же, чем же ты меня пленила?
Не найти в тебе доступного другим,
но я назло им называю «милой»,
касаясь ласково твоей руки.

Сколько же бывало недоразумений,
откровений, обещаний, сцен, обид!
То боль все чувства нам заменит,
то нас с тобой от трепета знобит.

Мне кажется: и ты давно устала
плыть в любовной лодке по морям.
Давай с тобою выйдем у причала
и, друг другу ничего не говоря,
возьмёмся за руки, увидев звёзды,
ведь из нежности их кто-то со́здал.


9. Восстание

Забыл о нас воображаемый отец.
Род человека празден и преступен.
Безумцы служат отощавшей красоте.
Сплясать бы на её убогом трупе!

С каждым днём всё хуже, хуже...
Мы всё верим в чудо. Ну, и что же...
В наши души глубже проникает ужас.
Так возьмём Эдем и уничтожим!

Мы закончим спор земли и неба
и рабами ангелов и бесов сделаем.
Смиренья, человек, от них потребуй!
Вверять довольно дух и тело им!

Штурмуй! Ворвёмся в райский сад!
Отомстим за оскорблённых предков.
Здесь раздастся месса канонад,
раздаваясь слишком редко.

Херувимы не откроют двери вам -
ищущим приют под сводом золотым.
Злополучное сожжём мы дерево!
Раздавим грешные плоды!


10. На ощупь

Мы куда-то все идём на ощупь,
пробираясь в сумраке вдоль стен.
Где-то снова пьют и ропщут,
но мятежный город опустел...

Пришвартован болтунами крейсер.
Замолчал тринадцатый апостол.
Смейся, обыватель! Смейся!
Смелая забыта нами поступь.


11. Непонимание

Кладёшь руку на плечо.
Меня дразнишь неучем.
Мы говорим ни о чём.
Нам говорить не о чем.


12. Жертвоприношение

Ради чувства - хочешь - вскрою вены.
Хочешь - переплюну самого Иуду
или до смешного стану откровенным.
Хочешь...
Ну, а я не буду.


13. Свободные

Вы когда-нибудь видали нищего на улице?
Сострадали тем, кто, голодая, еле жив?
А души лириков, как бедняки, сутулятся,
когда их топчут в липкой слизи лжи.

Их опальные сердца от боли кровото́чат,
покорившись неподкупной, властной музе:
озаряются кошмарами бессонниц ночи;
нервы крепко скручены в гордиев узел.

Мастера в алмазные сосуды ёмких слов
заключают жизнетворный, звёздный ливень
образов, смывающих затверженное зло.
И кто художников из обывателей счастливей?

Ежечасно мучаясь духовной жаждой,
барды подбирают громогласные аккорды
и взывают к совести оцепеневших граждан,
за бездарного, сутулого тирана гордых.

Внимая предположенным, далёким сферам,
странники готовы на грядущие лишенья.
Ими движет в человеческое счастье вера:
для расправы не найти удобнее мишени.

В нескончаемой борьбе за справедливость
узнав про зарешёченное небо тюрем,
в безысходный час мятежники вели вас
сквозь хаос к забываемым лазурям.

Заложники осмысленных скитаний -
они в пустыне заблуждений ищут море,
зная, что песок безмолвия забьёт гортани,
но судьба не сломит их и не поборет.

Лучше на окраине, как влюбчивый Овидий,
сгнить, чем упиваться жизнью сытой.
Студень повседневности поэты ненавидят,
сбросив чешую засаленного быта.

Среди предателей, униженных пороком,
сделав раз и навсегда свой выбор,
барды бродят по сияющим во тьме дорогам,
свободные, как солнечный верлибр.


14. Ода бродячему коту

Ты презираешь жалобных котов,
боящихся из дома ночью выбраться наружу
и нагло жаждущих спросонья только то,
чтоб человек безделье не нарушил.

Прокляты тобою страх и жалость,
малодушные тоска и прозябанье позабыты.
В сердце только безразличие осталось
к приунывшим у надежд разбитых.

Когда вещаешь у домов соседних,
тебе ли опасаться верных привязи собак?
Тебе ли, беззаконных новолуний собеседник,
в душе которого разбушевался мрак?

Мы представляем в темноте чудовищ,
различая два янтарных, неподвижных глаза.
Ты заблудившиеся тени быстро ловишь
и крадёшь у нас трусливый разум.

Занятый бессонным поиском добычи,
от зла не отделяющий в безумный час добро,
среди зверей ты - самый необычный,
а другие - безобидный сброд.


15. Ахиллесова пята

Здравствуйте!
Я к вам пришёл с повинной.
Не осталось остроумных слов в колчане
мудрости. Податлив я и мягок, словно глина,
хотя в печёнках ваше скучное ворчанье...

У каждого - поймите - будут недостатки:
до посиненья балалаит кто-то под окном;
злоупотребляет кто-то лестью или сладким.
Моя же роковая слабость кроется в ином.

Таких, как я, находят в кабаках частенько.
Там я утоляю жажду за ютящихся в пустыне.
Потом взъесенинный хожу на четвереньках,
и многие надеются: "В канаве он остынет..."

Вы, конечно же, узнали:
возлиянье - ахиллесова моя пята,
из-за которой у знакомых закралась обида.
Зябнущую плоть разъел насквозь и пропитал
до безрассудства будоражащий напиток.

У вас виски болят от месячных проблем.
Впиваясь взглядами в меня, как василиски,
вы ищите виновного на обречённом корабле,
но мне любой из вас - родной и близкий.


16. Автопортрет

Я влюблён в самозабвение вокзала
и не терплю змеиных заповедей страха.
Бываю иногда беспечным, славным малым.
Иногда имею взгляд ужасней мрака.

У меня находится десяток масок.
В одной из них я - разгильдяй юродивый.
У неё - беззлобная, задорная гримаса,
и по душе она похожим, вроде бы.

В другой же я - тревожный лирик,
решающий движенье жизненных вопросов.
Огнём знамений в задремавшем мире
преображается смиренно проза.

Впрочем... В сердце нарастает пустота.
Я, не обольщаясь, образы размениваю чаще
и разобраться не могу без помощи, когда
играю или представляюсь настоящим,

но стоит мне пробраться к зеркалу -
в нём тут же отражается забывшийся урод.
Жестокое стекло надежды исковеркало.
Оно когда-нибудь обличье разобьёт.


17. Безвозвратное

Я стоял в неведомой мне комнате -
растерянный, подавленный и виноватый.
Вещи за спиной роптали: "Помните...
Он нас бессовестно рассеивал когда-то..."

Вот лежат часы, которые бездарно про́пил -
и с тех пор я не могу успеть повсюду.
Не слушая их стрелок мерной, вечной дроби,
всех чувств я ощущаю в сердце смуту.

На полу валяются сожжённые тетради
со стихами, извлечёнными из ран багровых.
На слова я столько сил своих потратил,
но с грядущей речи так и не сорвал покровы...

Тут в заплатах, словно я - в корявых шрамах, -
висит пальто. Под ним - изношенные кеды,
в которых я - неподражаемый среди упрямых -
много исходил дорог, бродягами воспетых...

Исчезли вещи в безвозвратном омуте
годов разгульных или перешли к другому,
но я стоял в неведомой мне комнате -
и было в ней до боли содержимое знакомо.


18. Лунное виденье

Ты - немое угасанье в очаге,
отблеск, оставляемый закатом.
Ты не с нами - где-то вдалеке.
Не в нашем мире - где-то рядом.

Утомляют праведные речи.
Поцелуи набожней и боязливей
звёзд в морозный вечер,
когда река забвения в разливе.

Невинный лик - холодное сиянье
лампад под сводом храма.
Между нами - пелена молчанья,
но простывшая душа упряма.


19. Проливное чувство

Казалось, плавится стекло.
Умрём от нежности, казалось.
И куда нас чувство завело?
Какая буря разыгралась?

Теперь безоблачно, светло.
В обоих чувства не осталось.
А казалось, плавится стекло.
Умрём от нежности, казалось.


20. В расход

Собрать все вещи и сложить в рюкзак.
Уйти туда, где никогда другие не найдут.
В голове, как в комнатах, царит бардак.
Тело изнывает от лирических простуд.

Жизнь берёт за каждый год налог,
взымает плату за подсказанные строки.
Не объяснили мне, что мир вокруг жесток;
что доступны радости немногим.

В любом знакомом месте я - сожитель.
Пугая всех смертельной остротою скул,
я прошу: "Краюху состраданья предложите...
Дайте же заесть ядрёную тоску..."

Измучила прогнивших чувств зараза.
Мозг насквозь прогрызли предрассудки.
Больно до безумия, когда мне раз за разом
по венам пропускают холод жуткий.

Плотно душу запахнув в лохмотья тела,
я числюсь, как и прежде, в перечне живых.
Ценой бессонных дней мной выбор сделан -
не хочу увязнуть в пересудах, как и вы.

Я пустил себя без сожаления в расход.
Золотой запас везенья мной растрачен.
Пора туда, где никогда убогий не найдёт...
По воле случая в опалу
попаду и я иначе.


21. Солнечный цветок

Ты - солнечный цветок.
Я - кающийся грешник.
Мерцает от сиянья потолок.
От жара плавится подсвечник.

Рассвело. Лицо обезображено.
Поспешное признанье - ложь.
Погребён я заживо,
а ты... а ты цветёшь.


22. Бездомному псу

В твоих глазах, угасших от тоски,
в глазах, поблёкших под луной белёсой
и в чертоге тьмы не видящих ни зги,
словно воск, застыли слёзы...

Раньше ты стоял на задних лапах
и лизал лицо от дикой радости кому-то.
Тебе когда-то было жалко слабых.
Теперь ты сам лишён уюта.

Ты встречаешь горделивых псов,
которые своих хозяев терпеливо ждут,
и вспоминаешь, как скулил засов;
как ты на улице узнал нужду.

Так же я лежал у чьих-то ног,
так же безрассудно предан был кому-то
и сплетал из слов сверкающий венок,
надеясь на объятья, как на чудо.

Нас тоска, угрюмый пёс, роднит...
Мы приобщены к неведомым пределам.
Мы оба брошены с тобою. Мы одни,
уставшие носить обноски тела.

Мы остальным, конечно, не чета.
Остальные стон души считают воем,
но останемся мы верными своим мечтам.
Пускай, мой друг, нас только двое.


23. Возрождение


Грудную клетку раздирает крик.
Он нарастает. За звеном грядёт звено разлук.
Мне вечность. Как всезнающий старик,
я напрягаю заржавевший слух.

Душа дотла от желчи сожжена.
В сердце полнозвучье пустотою выжжено.
Я напрягаю слух. Необорима тишина.
Нужно продвигаться выше, но...

Измучили невыразимые порывы.
Рассудок чахнет, словно в очаге - полено.
Я странствую среди светил игривых
в огромном сумраке вселенной.

Рвутся мускулы и сухожилья.
Голосовые связки добела раскалены.
Многие в безмолвии до старости дожили,
но я не покорюсь безволью тишины.

Мне от крика скулы сводит.
Язык звенит. Он выкован из меди.
Я стою, как звездочет стоял на эшафоте.
Меня сбивают метеоры, не заметив.

Я сам себе шепчу: "Не падай..." -
и... за шагом шаг окрепший сделав,
не остановлюсь, ослабленный прохладой
подлунного, смиренного удела.

Дымятся клочья увядающих материй,
но мирозданье раздвигается всегда вперёд.
Пускай же за потерями грядут потери...
Я сердцу верю! Сердце не соврёт!

Раскалённое... оно опять искрится
и, в звучанье обращаясь, снова плавится,
но дева, словно своенравная царица,
как высокомерная красавица,

ни одного признания не проронит,
между рёбрами вонзая безмятежный взгляд.
Её душа, как нераздробленный гранит,
недоступна для молитв и клятв.

Ощущая жженье слов во сне
и в мире грёз блуждая, как цыгане,
я стремлюсь от встречи к встрече с ней
сквозь лиц и голосов мельканье.

За мной, как за лишенным привилегий,
грохочет - словно цепи - за верстой верста,
но я о млечном не взмолюсь ночлеге,
созвучья заключать в себе устав.

Я мерцаньем звёзд изранен...
Среди ютящихся во мраке я - чужак.
Между жизнью и мечтами разрушая грани,
к ней одной я направляю шаг.


24. Безадресное

Дайте мне адрес любимой!
Он нужен мне! Нужен, прохожий!
Меня волнует чувство нестерпимо,
оставляя рассечения на коже.

Сердце быть нежным боится,
как я привидений боялся когда-то,
но без любви я - чистая страница
или объяснение без адресата.


25. Непутёвый

Я головою - непутёвый и вихрастый.
Меня приводит проповедь заборная в восторг.
Святоши часто учат: "В сумерках не шастай..." -
но я не слушаю самодовольный вздор.

Я похлёбкою из звёздного питаюсь проса
и странствую в подбитых ветром башмаках.
Забыв о надоедливых, как мошкара, вопросах,
я не чувствую смиряющей усталости в ногах.

Выпивая забродившие в глуши закаты,
я - растроганный - внимаю пламенный напев.
Самый жизнерадостный и самый я богатый,
и не печалюсь, попрощаться не успев.

Я по-прежнему не связан ложью клятв.
Меня по-прежнему непознаваемое ма́нит.
Ярче всполоха червонного сверкает взгляд,
одушевляя, как слова признания в романе.

Чувства, проливаясь, обжигают кипятком.
Чаруясь звёздами, я становлюсь моложе
и, пробираясь в заросли чужой души тайком,
хочу увидеть друга в зябнущем прохожем,

но слышу: "Он шумит всегда и дразнится.
У него неугомонная, пропащая душа окраин..."
О, люди! Вам какое дело, вам какая разница,
что в груди бушует у меня, дотла сгорая...

Не в силах усмирить свой дух живучий,
я перед вами никогда не рухну на колени.
В моей судьбе решает всё счастливый случай
в царстве суеверий, мглы и преступлений.

Вы гниёте, словно пни, у святости на страже
в развалившейся, как грешница, часовне
и судите, но приговор воров не страшен.
Закидав камнями, не считайте ровней!

Не прощайте же за то, что я небритый!
Не щадите же меня за то, что черноглавый!
Взгляду моему пророческие надписи открыты.
Мне от вас не нужно похвалы и славы.

Ломайте рёбра и ломайте мне ключицы!
Искореняйте, палачи, неувядающую душу,
заставляя в саван благочестья облачиться,
но беспечен буду и не буду я послушен!


26. Нашим чувствам

Нашим чувствам не нужны присяжные и соглядатаи.
Обойдясь без слушаний при всех заупокойного распева,
я вчеканю в стих свиданий неоправданные даты и...
не постесняюсь уподобить нас Адаму с Евой.

Каждый новый день без встречи - неизбывный ад
и жажда возвратиться в обезлюдевший, безвестный рай.
Не взять мне приступом покрытых ржавчиной оград.
Сумерки злорадно шепелявят на ухо: "Сгорай..."

Выдав на крамольные слова пожизненный кредит,
ты на личную свободу посягнуть единственная вправе.
Я не знал и не желаю вызнавать, что затаилось впереди.
Уверен только... Ядом равнодушья время не отравит.

Я тобой на цепь посажен, словно ненасытный Фе́нрир, -
на цепь, сплетённую судьбой из неразрывных чувств.
Бесконечный век разлуки отмечая откровением в таверне,
я ценой бесправной жизни разорвать оковы тщусь,

мечтая позабыть о вечности в объятиях разврата,
но в сдавленной груди от излиянья нежности клокочет.
Без мыслей о спасенье не останется добра там
и навсегда я стану заключённым ночи.

Разбившись на бессчётное количество осколков,
сердце в тёмных небесах сверкает мириадами созвездий.
Протянуть с недугом восхищенья невозможно долго -
беспокойная душа не в силах усидеть на месте.

Ты - иллюзия, недостижимая, как Рим для Ганнибала.
Не желая, чтобы ты - как прежде - оказалась настоящей,
любуюсь я тобой - последним озареньем алым -
из прозрачного дворца обледеневшей чащи.

Шёпот в дебрях ощущений - взмах твоих ресниц.
Движенья рук подобны лёгкому порханью мотылька.
Я с мольбою засыпаю на запёкшихся губах: "Приснись..." -
и спокоен, если хрупкий силуэт во мраке замелькал.

Я боюсь разрушить грубой ревностью узор мечтаний.
Скорбью отравить боюсь твоих очей лирический родник.
Нам вместе быть нельзя. Толпа везде достанет.
Отберут тебя. В покое не оставят нас одних.

Пускай я буду втоптан в прах и осекусь на полуслове.
Не обрывая напряжённых ритмов, обгорит душа пускай,
но ветер, завывая из минувшего, меня не остановит
и в жерновах своих не сможет раздавить тоска.

Я сочинил тебя, увековечил и с тобой незримо связан.
Преступной страсти уничтожив страшные следы и
прочие грехи, я утверждаю, гневно проговаривая фразу:
нашим чувствам не нужны присяжные и понятые.


© Сергей Негласных

 

Авторизация