Оглавление
Первая часть
Вторая часть
Третья часть
Четвёртая часть

ОТЧУЖДЕНИЕ


ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

Отдавая сердце до изнеможенья песне,
ради правды я не стану тише и смиренней,
веря, что загробный, резкий крик воскреснет
в череде переживаемых стихотворений.

 

Замечая у людей в глазах недоуменье,
я слушаю высокомерный и злорадный хохот,
но сердце искреннему ритму не изменит,
как бы не бывало временами плохо.

Желчью рвёт его от праздной пищи.
Разбивая вездесущего косноязычья цепи,
оно во мраке ощущений новые виденья ищет,
как звёзды мудрый астроном на небе.

Я в детстве становился молчаливым,
внимая музыке повествованья перед сном,
и, раскаты вечных строк, которых не прочли вы,
различая, забывался в странствии ночном.

Теперь не понимают, не хотят понять меня:
почему же, от сварливой суеты сбежав, пишу
и доступные предметы на поэмы променял,
а меня измучили созвучий тишина и шум.

Другие удивляются: "Бездельник!
Дай же волю мускулам, упругим и тугим!"
Однако, я, упорствуя, один из года в год несу
вольномыслие, как песни ветра носят пастухи,
о ноше не пуская слабовольную слезу.

Уставая в стихотворной, гулкой штольне,
обессилевшее сердце я держу в густом вине
и не обязан объясняться, словно школьник,
за то, что голос, будто колокол, звенел.

За воплощенье идеала у страдания в долгу -
я за слова всегда расплачиваюсь в полной мере.
Мне дела нет до модных книг, в которых лгут,
и не до тех, кто вдохновенно лицемерит.

Я живу в уединении под самой крышей.
Здесь глуше беспорядок улиц и доступней небеса.
Тут разговор звезды с звездою лучше слышен.
Я по прописи его лучей учусь стихи писать.

Находясь в родстве с преданьями лихими
и создавая из скупых видений золотое варево,
я - ищущий единственную формулу алхимик -
каждый стих, как заклинанье, проговариваю.

До меня доносятся стенания сирены.
Она ревёт об участи трагичной и суровой.
Очарованный звучаньем, трусами презренным,
я начинаю подбирать за словом слово.

Кажется, что я по лезвию ступаю бритвы.
От напряжения звенит и рвётся каждый нерв.
Зреющее сердце мучают нечеловеческие ритмы,
словно в яблоко въедается загробный червь.

Нет сил, начав писать, остановиться.
Мелькают силуэты, образы, идеи... В полумраке
скрипят от топота повествованья половицы.
Я замираю перед чистыми листами в страхе.

Опаляя языком своим раздвоенным,
дух всеведенья вещает мне о муках бунтарей -
и струится холод по руке, знакомый воинам,
и слова срастаются в созвучия быстрей.

Прибой мечтаний раздаётся яростней.
Я ощущаю размышлений необузданный размах,
устремляясь, словно быстроходный парусник,
по страницам, посиневшим от письма.

Я очарован протяжённым мирозданьем.
Сгустки мглы расплавлены и пущены по вене.
Вскипает жажда откровения в моей гортани.
Открывает двери к тайнам вдохновенье.

Раздаётся смертным неизвестный ритм,
проникая ворожбою в скважины замочные ушей.
Со мной без посторонних вечность говорит,
загадочные знаки оставляя на душе.

Я пером орудую, как жреческим ножом,
над растерзанной, исчёрканной тетрадкой.
Ослеплённый - я созвездьям рифм поражён
и готов потратить на стихи их без остатка.

Однако, время бессердечно:
в мозг въедаясь тиканьем ехидным,
оно мне о забвенье говорит исподтишка.
Придётся за собой, пока на небе звёзд не видно,
наброски, как добычу, волочить в мешках.

Осуждённый за создание лирических крамол,
я приговорён к бессрочному молчанью на суде.
Незапечатлённый разговор с душой замолк.
Придётся мне покинуть творческий удел.

Я любуюсь обгоревшими черновиками,
как на пылавший Рим, наверное, взирал Нерон.
Скупую память бросили как будто в пламя.
Как будто всё само поведало перо.

Я, словно Прометей, не ощущаю пятерни.
Борьбою со стихией образов я обескровлен.
Не осталось у меня для важных слов чернил.
Сны воркуют, будто голуби, на кровле...

Как же хочется забыться самому во сне,
но ожидаемого сна не видно ни в одном глазу.
Небеса, как речь детей, становятся ясней.
Скоро вырвется из сумрака лазурь.

Обречённый, словно грешник на распятье,
я приколочен гво́здями усталости к постели.
Не различить на слякоти чернильных пятен
мерцанья не свершившихся ещё мистерий.

Солнце, глазом с удивлением захлопав,
забирается в окно и отбирает у меня тетрадь.
Его бы ослепить, как Одиссей - циклопа,
но до ночи золотому хочется играть.

Начинается лишающая воли чехарда.
Нарушен мой покой, как перемирье, шаткий.
Придётся мне шагать, покинув сказочный чердак,
по исхоженной столетьями брусчатке.

Город сдёрнул тогу умерщвлённой мглы
и надел запятнанную робу, возвестив о буднях.
Теперь я - каторжник среди гранитных глыб.
Теперь я - нищих молчаливый спутник.

В начало страницы



 

Авторизация