ПРОБУЖДЕНИЕ

 

Мне о страсти разговор не интересен.
Что-нибудь высокопарное любой сказал,
но в трущобах невозможно жить до рези
в глазах, глядящих в мутные глаза

 

безвольных, набожных и прокажённых...
Рвут тугие сухожилия до крика работяги.
Дома дети ожидают их и презирают жёны,
огрубев без сказочной любви во мраке.

Свет для обречённых дорог слишком.
Сердце шрамами у горемык испещрено.
Рьяные мечтатели, живущие по книжкам,
ничего не ведают об участи дрянной.

Обездоленным плевать на дураков,
страстнóе дело у которых снова сорвалось
и которые поют, не слыша грохота оков,
о прелести ресниц, запястий и волос

избалованных, возвышенных девиц...
Дороже книг интрижки этаким девицам.
Их, поэт, зазубренным сонетом удиви,
однако ни одна из них не удивится.

Слезливой нежности смывая слякоть,
свободомыслящий ни разу нам не плакал.
Непростительно и непристойно плакать -
жаждущим нужней серебряная влага.

Мы ртуть бессвязных дат глотаем,
прожигающую лирикам голодное нутро.
Нужна для душ и для сердец вода им,
но корысть вскарабкалась на трон.

Ни к чему пирующей победно черни
влага чистых и живительных созвучий.
Чахнет от обжорства в час вечерний
вдохновенье в их душе дремучей.

Они болтают и шумят за ужином,
боясь и презирая купленных рабочих.
Бьющие по животам своим натруженным -
богачи опустошённей винных бочек.

Захмелев, они наживы жаждут.
Их кровавый запах жертв дурманит.
Как же лицемерью душу не продашь тут
ради золота, звенящего в кармане...

Их сердца отравлены высокомерием.
Не осталось состраданья в них к другим.
За грехи воздастся в полной мере им -
их в преисподней пустят на круги.

Лоб сдавили ржавые, скупые думы.
Сердце раздаётся тяжело. Оно изранено.
Погружаясь с головою в темноту, мы
в ужасе протягиваем длани, но...

На важном и простом лежат запреты.
Необходимы смертному достаток и тепло.
Бродяга, сытым стать желая и согретым,
из головы мечты выводит, будто блох.

Нервы обгорают, как проводка.
В душу, словно желчь, въедаются обиды.
Негде жить ей - трепетной и кроткой -
среди поэтов - слабых и забитых.

Время выкипает, словно варево.
Город, как старик - безродный и чумазый, -
с прохожими который разговаривал,
обещает славу слугам и алмазы.

Без забот резвятся дети во дворе,
но в них грядущего не разглядим мы,
в огне предубеждений и гордыни обгорев
и о вещах забыв, душе необходимых.

Люди задыхаются в чаду соблазнов,
на лживой речи и пустой мечте разбогатев,
и питаются объедками любви, погрязнув
в объятиях беспутных, злачных дев.

Нами вор без совести и чести правит,
пришедший к власти по наивным головам.
Его слова подобны сладостной отраве;
блеянью подобны подлые слова.

Может править скромная кухарка.
Значит, с делом справится разбойник.
Ты же прозябай, народ, и кровью харкай...
Верно издыхай на безымянной бойне.

Закатав по самый локоть рукава,
орудуют блюдущие порядок органы,
в кандалы немыслимых законов заковав
людей - уставших и задёрганных...

Забыв о долге, из страны бежим мы,
грезя о прохладном, безмятежном джазе,
и наивно верим в рай недостижимый,
но гул шагов реальности ужасен...

Не бывало справедливости - и нет.
Она всегда - ещё не наступивший век.
Смирившись, мы стоим лицом к стене,
напоминая тихих, жалобных калек.

Мы, боясь, довольствуемся малым,
уповая на великое, божественное чудо.
Переполнены несчастными вокзалы,
но страдания повсюду почему-то...

Наша жизнь проходит на перроне
неоправданных, болезненных желаний.
За плечо никто заботливо не тронет,
не протянет безвозмездно длани.

С причитаньями и завистью всегда вы
терпите, не разгибаясь, униженья и нужду.
Многие из вас дрожат, садясь в составы,
или, не решаясь сесть, чего-то ждут.

В какие страны нас увозят поезда,
мы не желаем знать, в невежестве покоясь.
Безрадостный, протяжный стон издав,
скрипит надрывно старый поезд.

Мы заблудились, словно дети в чаще,
в царственной стране суровых и глухих.
Никому нет дела до измученно кричащих;
нет дела до стихов и прочей шелухи...

Враждуют летописцев кланы...
Утомляет тявканье журнальных свор,
кичащихся своим умишком бесталанным
и решающих разгаданный кроссворд.

Галдят неугомонных бардов стаи.
Любой из них уже все уши просвистел.
Любопытный судорожно россказни листает,
но помёт чадящей косности везде.

Святая кровь бурлит от препаратов.
Вместо замыслов клубится в черепе гашиш.
Выплясывая перед истуканами разврата,
храм искусств заполонили торгаши.

Гибнет лирики истерзанное тело
в угаре пошлых, словно сплетни, строк.
Ей сердце топят в баснях виноделов
или спиртом разум жгут в бистро.

У каждого из нас имеется недуг,
который неудачных чувств сильней.
Не сочиняют сочных строчек про еду,
но, слюною истекая, думают о ней.

Пересохшим ртом припав к бутыли
глупых упований, бездари поют абсурд.
Перегар от их бессвязной речи опостылел
и разит, как град свинца из амбразур.

Они выводят под надзором ламп
мелочные записи о табаке и кофеине,
на цитаты разбирая суеверий всякий хлам.
Занятья нет бесплодней и невинней...

О, рабы невразумительных иллюзий!
Любители заумных и пылящихся загадок!
Воображенье - в разноцветном блюзе
или в проливном звучании заката.

Вы не разыщете поэзию в ломбарде
среди затейливых, узорных безделушек
и не услышите в истерике амурных партий...
Она - в созвездьях, отражённых в луже.

Вы их, не заметив, давите ногой.
От ваших размышлений тянет мертвечиной.
Такие же, как вы, в шумихе городской
поступью вышагивают чинной.

Знакома ваша скользкая порода.
Знакомы сказки пресмыкающихся особей.
Ради роскоши любой из ваших прóдал
правдолюбья искренние россыпи.

Словно от непросвещаемых ночей,
хочется отмыться нам от сточных строчек,
хлещущих, как загрязнившийся ручей,
из журналов и печатей прочих.

На себя напялив шутовской колпак,
вы бренчите ради оглушающих оваций,
ради заплывающего салом лести лба
или девушки, зовущей целоваться.

Жрецы зажравшихся и озабоченных -
вы их развлекаете в замшелых кабаках,
пока торгует плотью муза у обочины,
выставляя напоказ обвисшие бока.

Вы мечтаете о прочном пьедестале,
не выплатив судьбе для вас тяжёлой дани,
и не можете вообразить людей из стали,
закалённых в кузнице страданий.

По душе вам только путь пологий.
Вы не внемлите затверженным упрёкам,
укрываясь в провонявшей ладаном берлоге
и пребывая в самолюбовании глубоком.

Кого же ваше слово от тоски спасло?
Кого же заунывный слог ваш взволновал,
когда незаменимых не хватает слов
и толкаются в писаниях слова,

как вы толкаетесь в вагоне,
не уступая мест своим мечтаньям?
Кто же фарисеев словоблудия прогонит?
Когда же слушать вас устанем?

Две руки у вас имеется и две ноги.
Ухожены, одеты модно, сыты и здоровы.
Почему же матом сочиняете благим?
Для чего схватились за перо вы?

О чём вы проповедь ведёте, обнаглев?
О сплетенье потных, бесхребетных тел,
как чешуя змеи, мерцающих во мгле.
Вот он... Ваших помыслов предел.

Вы заливаетесь о набожной любви,
ощущая в сердце сладострастья трепет,
и болтаете, доверчивых в объятиях обвив,
о лучших чувствах, как о ширпотребе.

Ваши одеянья скроены Парижем.
Вы лениво тянетесь к салонам и к театрам
и, бездельничая, шляетесь по крышам,
вдыхая жадно опиум Монмартра.

Пока выводите поэмы в moleskin'е;
пока уставились в блокнот заляпанный,
кто-нибудь без ваших ритмов сгинет,
с сердца ржавые срывая клапаны.

Нам червь сомнений чрево изглодал.
Память почернела, как в пыли пергамен.
Унынье мысли разъедает, словно кислота.
Осквернена свобода чувства дураками.

Городские небеса в белёсой оспе.
Лунный свет на мостовых заплесневел.
Угрюмые дома напоминают хоспис,
мечтанья отпевающий по синеве.

Тянется годов бесцельных череда.
Клокотание стихии неохватней эпидемий.
Ей внимая, странник красоту предáл.
Негде ночевать лиричной теме.

Разгорается над городами зарево,
пожирая за кварталом ужасающий квартал.
Не могло привидеться в кошмаре вам,
как разразится неразумная орда.

Бездари казну воображенья разорят,
но не надо замолкать, наследники Орфея.
Безнадёжный, едкий дым пробьёт заря,
суеверных убеждений прах развеяв.

Слишком долго человек страдал,
помышляя день и ночь о крове и обеде.
Возродятся из уродливых развалин города.
Восстанет тот, кто знаньем беден.

Вы слишком долго прозябали,
забыв о ясных, путеводных звёздах.
Оставьте непроглядный сумрак спален
и вдохните глубже свежий воздух.

Воскресите истины и правды трупы,
устремляя взгляды к жизнетворной сфере,
чтобы óжили сердца слепых и грубых;
чтобы каждый вашей речи верил.

Бунтари, как раскалённый ураган,
разжигающий созвездья образов и рифм,
пó ветру пускают изреченья дурака,
грядущее преображенье озарив.

Поэт всегда был чуток и решителен.
Он был всегда непререкаем и отважен.
Пойдут на улицы отчаянные жители,
услышав гневные воззванья ваши.

На улицы пойдут десятки, тысячи
жаждущих дышать и жить забвению назло.
В граните крепкой речи будет высечен
ваш живой, пульсирующий слог.

Без мужественных, честных голосов,
сверкающих в неведомых разломах формы,
не различим среди молитв великий зов
и не поймём о вечном разговор мы.

Распахните же заброшенные души,
как в весенний сад распахивают ставни,
и среди освистанных унылой стужей
даруйте жизнь виденьям давним.

Кровью исправлений рукопись захаркав,
ощутите наступающих эпох сердцебиенье:
алмазом заблестит среди песка помарка,
омытая в рубиновой, пьянящей пене.

Не будет ада на земле. Не будет рая.
Забудьте про мистический, убогий бред
и, в языках прозрения дотла сгорая,
напомните заблудшим о добре.

Множество заветных слов потратив
на родные и привычные для слуха имена,
вспомните от голода погибших братьев.
Их никто из вас давно не вспоминал...

Явитесь, чародеи жизненного слова!
Подарите речь лишённым речи людям.
Поймите же, как несказанно повезло вам
к смыслу возвращать кого-нибудь им.

Поведайте о неизведанной любви нам,
в дар богатства древних знаний получив,
и, открывая озарений солнечные вина,
влейте в строфы их тягучие лучи.

Совесть утром шепчет вам на ухо:
"Позабудьте про распутство и вражду.
Где же вы, художники со здравым духом?
Пробуждайтесь, граждане! Я жду!"


© Сергей Негласных

 

Авторизация